Книги издательства Гиле Пресс

Ужас философии т3. Щупальца длиннее ночи
Ужас философии т3. Щупальца длиннее ночи
 Podpisnie

  884  

«Неправильно» трактуя произведения в жанре литературы ужаса как философские произведения, Юджин Такер стремится обнаружить в них не просто предел мышления, но такую мысль, которая сама была бы пределом, - мысль как предел, как «странную чарующую бездну в сердцевине самого мышления». С этой целью он обращается к обширному кинематографическому и литературному материалу. К японским и южнокорейским фильмам ужасов, зомби - хоррорам и слэшерам, киновариациям Дантова «Ада». К бестиариям Данте и Лотреамона, игре света и тени у Федора Сологуба, чёрному ужасу и пессимизму Томаса Лиготти, спиральной логике Дзюндзи Ито, натурхоррору Элджернона Блэквуда, экзегетике щупалец вместе с Чайной Мьевиллем и Вилемом Флюссером. Но также и к политической философии и апофатической традиции. И, конечно, к Говарду Лавкрафту. Последний выступает у Такера как критик двух базовых концепции ужаса - кантианской ( УЖАС = СТРАХ) и хайдеггерианской (УЖАС = СМЕРТЬ). Лавкрафт, согласно Такеру, производит «смещение от сугубо человеческой озабоченности чувствами и страхом смерти к странной нечеловеческой мысли, находящейся за пределами даже мизантропии»: у ужаса больше нет никакой истины, которую следует сообщить человечеству, кроме самого отсутствия истины. Такер удостоверяет это через процедуру черного озарения, в ходе которой «нечеловеческая мысль» на пути своего высвобождения проходит следующие трансформации: нечеловеческое для человека, человек для нечеловеческого, человеческое/не-человеческое как порождения нечеловеческого и, наконец, собственно нечеловеческое как предел без всякого резерва и загадочное откровение о немыслимом. В абсолютной апофатической теме непостижимости проступает безразличие, обволакивающее любое сущее и являющееся наиболее значимой ставкой проекта «Ужас философии».

Три текста о заражении
Три текста о заражении
 Podpisnie

  420  

Представленные три текста американского философа Юджина Такера объединены темами войны, биологии и кода, переплетение которых в современном мире создает зону неразличимости между болезнью и нарушением общественного порядка. Это проявляется в постепенном сращении сфер национальной безопасности и здравоохранения, когда для сетей эпидемиологического надзора не имеет значения происхождение — будь то естественное или искусственное — заболевания, а исходящая от последнего угроза становится все более необходимой для поддержания применяемой внутри сети логики чрезвычайного положения. Таким образом, стирание различия между естественным и искусственным сопровождается автономизацией сетей надзора, которые сами начинают определять свои угрозы и соответствующим образом бороться с ними.

Вне критериев: Кант, Уайтхед, Делёз и эстетика
Вне критериев: Кант, Уайтхед, Делёз и эстетика
 Podpisnie

  735  

Книга американского философа и культуролога Стивена Шавиро задумана как философская фантазия. Что бы произошло, если место ключевой философской фигуры двадцатого столетия, обусловившей проблематику постмодерной мысли, вместо Мартина Хайдеггера занял бы Альфред Норт Уайтхед, провозгласивший не вопрос о бытии, но вопрос о становлении и производстве Нового? Каким бы тогда оказался обновленный философский ландшафт? Чтобы ответить на этот вопрос, в качестве своих союзников автор привлекает Канта и Делёза. Кант, Уайтхед и Делёз прочитываются через взаимное соотношение и соположение их концептов, рассматриваемых в контексте современных проблем искусства, медиа, биологии, капитализма и теологии. Кант в таком прочтении оказывается первым философом-конструктивистом, Делёз - наследным принцем трансцендентализма (в куда большей степени, чем ему самому бы хотелось), а пребывающий между ними Уайтхед - первооткрывателем Вселенной вещей, в которой эстетика замещает этику, а прекрасное (уже в рамках самой эстетики) берет реванш над возвышенным.

Четвероякий объект: Метафизика вещей после Хайдеггера
Четвероякий объект: Метафизика вещей после Хайдеггера
 Podpisnie

  525  

Американский философ Грэм Харман, один из основных представителей "спекулятивного реализма", рисует грандиозную, но вместе с тем странную и запутанную вселенную объектов, исключающую привилегию "человеческого взгляда" на вещи. Молотки, вспышки молнии, люди, тигры, черничные пироги, градины, восприятия чего-либо, комья грязи и Ост-Индская компания вкупе с Млечным Путем размещаются здесь на одной онтологической плоскости и тем самым оказываются равнозначны. Объекты попадают в приключения, соблазняют друг друга, заключают альянсы, образуют новые объекты, дремлют или же бесконечно ускользают от любых отношений. Чтение "Четвероякого объекта" позволит ответить на вопрос: что действительно нового привнесла объектно-ориентированная онтология Грэма Хармана в современную философию, а в чем оказалась консервативным обращением вспять?

Монадология и социология
Монадология и социология
 Podpisnie

  490  

Работа "Монадология и социология" (1893) французского социолога Габриэля Тарда уникальна в своем роде. Будучи единственной "чисто метафизической" работой последнего, она, оказалась в центре современной гуманитарной мысли, вывела Тарда из почти векового забвения, вновь сделав одной из самых упоминаемых фигур 2-й половины XIX века. Проект тардовской монадологии в качестве "универсальной социологии" производит инверсию популярного в сове время представления об обществе или государстве как организме. В противоположность такому подходу Тард предлагает рассматривать любые организмы, понятые предельно широко (бактерии, звезды, атомы и даже бесконечный нисходящий ряд сущностей, из которых последние могут состоять), как общества или коллективности, собираемые из индивидов, которые движимы находящимися по ту сторону ощущения бессознательными желанием и верой.Тард совершает двойное движение, образующего своего рода складку: реальность природы начинает мыслиться по образу общества, тогда как "общественное" общества (то, что только и делает общество обществом) заключает себя исключительно в природе. Тем самым обнаруживается неточность, если не сказать ошибка, в представлении о Тарде как о выразителе психологического направления в социологии, "психологическом редукционисте". Вместо этого он оказывается предтечей современного "поворота к не-человеческому" и целого ряда интеллектуальных приключений с таким поворотом связанных. В статье-послесловии Дмитрия Жихаревича, сопровождающего это первое русское издание "Монадологии и социологии", именно подобные связи становятся объектом внимательного анализа: "Тард обрел новую жизнь: в философии - как предшественник Делёза, в политической теории - как теоретик "политического витализма" и политической онтологии множества, в социологии - как первый "мыслитель сетей", предвидевший конец социального".